Сурикова

  - Я помню, в детстве, когда ревела от боли или обиды, папа показывал мне на белой стене театр теней. И главной тенью был Чаплин. Я даже тогда думала, что Чарли Чаплин - это просто папина тень. У него здорово получалось! Смешно! Боль проходила.

  Мое детство - это "большой диван и много родственников". И когда все собирались вместе, кто-нибудь обязательно садился за рояль и возникало волшебное: "А на черта нам чужие"... Эта фраза из детства стала потом названием рассказа моей подруги Виктории Токаревой.

  - В таких семьях, как ваша, царит культ детей. Вас, наверное, очень любили?

  - Я была единственным ребенком в семье, но моим родителям никогда "мало не казалось". То я заявляла им, что уеду на шахту в Донбасс, то - что пойду в артистки, а то...
  "Может, в колхоз агрономом пойти,
  Рожь и пшеницу растить?!
  Может, в мазуте мне счастье найти,
  Трактор по полю водить?!"

  В четвертом классе меня приняли в пионеры, и я задыхалась от всеобщего пионерского счастья! Правда, это не мешало мне петь "хулиганские" песенки, которые завозили в наш дом мои родственники, замечательные одесские актеры Яков Заславский и Леонид Ясиновский про то, "шо вся Одесса-мама переполнета з ворами". Эти песенки я напела коллегам по четвертому классу, они напели своим родителям, родители напели директору школы, директор, в свою очередь, напел моим родителям - круг замкнулся Меня решили исключить из школы. Что пели в ответ мои родители, я только могла догадываться... Но они меня отстояли.

  - Можно считать, что вам с родителями повезло.

  - И сегодня везет. Когда-то они помогали мне растить дочь. Сегодня они секретарствуют во многих моих делах: оплатить, договориться, узнать... Отец иногда в шутку спрашивает: "Ну вот что ты будешь делать, если мы вдруг соберемся ТУДА?" - он показывает вверх, в неопределенность. Я теряюсь: "Пожалуйста, не делайте этого! Без вас я все перепутаю: и дела, и собственную жизнь..."

  Однажды собралась было снять фильм, где главными действующими лицами были Ельцин, Горбачев и офицер по кличке Немой, но мама прочла пьесу и сказала: "Не советую. Ты никогда не играла в политические игры - и не надо". Я ее послушалась. Сейчас понимаю, что правильно сделала.

  - Как режиссер вы состоялись: вас знают, ваши фильмы смотрят. А как женщина?

  - У меня одна, но прекрасная дочь. Если я все-таки воспитывалась не на самых лучших стихах советских поэтов - строителей коммунизма, то она выросла с любовью к Мандельштаму, Арсению Тарковскому, Пастернаку, она уже не писала задорных стихов "про мазут". Я помню, она мне как-то прочла:

  "А бытие все радостней, все ближе.
  Март, как олень, в пугливой дрожи век
  С ладони мира слизывает снег,
  Соленый и прозрачно-рыжий".

  ...Я спросила: "Это кто?" Она ответила: "Это я".

  У меня было несколько, но замечательных мужей. Первый подарил дочь. Второй - "философский камень". Третий - веру в себя.

  - На съемочной площадке вы жесткий руководитель? Кричите? Ругаетесь?

  - Недавно иду по "Мосфильму", встречаю второго оператора Шуру Гребенкина и механика Анатолия Мананникова. Мы вместе сделали несколько картин. "Вам не икается? - спрашивают. - Вспоминаем вас каждый день. Пожалуйста, запускайтесь скорее". Смею надеяться - не потому, что кино сейчас мало. Они без работы не сидят. Значит, было вместе неплохо.

  ...Нет, конечно, я знаю ругательные слова. Нас Леонид Захарович Трауберг на Высших режиссерских курсах учил, что мат - это не ругательство, а "прэдмэт первой необходимости для сохранения режиссерского здоровья". Но я стараюсь им всуе не пользоваться, хотя до режиссуры занималась некоторое время умной наукой мат-лингвистикой. Лингвистика со временем ушла, но мат все-таки остался.

  - А вообще у вас были ситуации, когда приходилось начать новую жизнь и", как в омут с головой?

  - Практически каждый год, хотя бы один раз, меня посещает идея заняться собой всерьез. Чаще всего это бывает после длительного телефонно-воспитательного сеанса, который устраивает мне моя дочь: бегать вокруг пруда, ходить в бассейн, не есть сладкого.

  ...Это было в феврале девяносто пятого. В Доме кино проходил фестиваль "Великолепная семерка". Вечером семи "великолепным" должны были вручать призы, среди них была и моя картина "Московские каникулы". С утра я решилась и - побежала! Я сделала круг, но мне этого показалось мало, схватилась за ветку, потянулась... очнулась на снегу. Врач "скорой" прописал строгий постельный режим.

  Но - приз! Дом кино!.. Посадив мужа в первом ряду (для страховки при спуске), я поднялась на сцену. Приз вручала Раиса Максимовна Горбачева. Пока она рассказывала, за что нас награждают, я сочинила план спуска: будем спускаться вместе с Раисой Максимовной, я ее между делом схвачу за локоть - и вперед.

  Зал поаплодировал. Мне вручили диплом и красивый тяжелый приз-парус, и мы начали торжественный спуск. В тот самый момент, когда я уже нацелилась на ее локоть, она вдруг хвать меня первой под руку и тихо зашептала мне на ухо: "Понимаете, Аллочка, я сегодня подвернула ногу, но не подниматься же мне с охранниками на сцену. Вот я и решила: будем спускаться, я за Аллочку подержусь". Пришлось мне расправить плечи и продемонстрировать полную режиссерскую надежность, не подводить же мне первую "Первую леди"...

  Когда хоронили Раису Максимовну, я была на кладбище. Я не могла не прийти, нас связывала та самая лестница...

  - Что вас сегодня радует?

  - Радуют мои студенты-режиссеры, они сняли фильм "Рюрик и его Шелтозеро" на деньги Фонда Сороса - о вепсах.

  Радует моя дочь, Кира Сурикова. В толстом красивом журнале вышел ее рассказ "Несладкий кофе".

  - У ее писательского дара были какие-то предзнаменования? Или вы об этом вообще ничего не знали?

  - Когда я училась "на режиссера", Кира жила на Украине у моих родителей, скучала, ждала, когда я ее заберу к себе. Когда я делала первый большой фильм, она снова жила у моих родителей, скучала, ждала... Потом был второй фильм, потом третий... Она все ждала, очень хотелось общаться. Я предложила ей, пока меня нет, вести дневник. Писать все, что она хотела бы рассказать мне сегодня, чтобы вместе прочитать это завтра. Думаю, с этого началось ее отношение к слову.

  Как-то однажды забрел к нам на кухню Резо Габриадзе. Мы послали Киру за пивом, я подсунула Резо ее рассказы. Ей было тогда лет шестнадцать. Он прочитал и сказал тогда очень красиво. Я запомнила два тезиса: "Боже мой! Кого мы послали за пивом!" и "Она оседлает четвертого коня!" Мне неловко было спрашивать об остальных трех лошадках, но было радостно и сильно обнадеживало. За такое признание замечательного драматурга Кира была готова бегать за пивом до самого вечера.

  Потом были поиски себя, света в окне, места под солнцем. Слово никуда не уходило - оно накапливалось. Иногда взрываясь стихами. Сейчас Кира снова пишет. Я думаю, когда-нибудь мы сделаем вместе кино, где автор будет играть (или проживать) саму себя в сочиненной ею истории. А я буду снимать или наблюдать, чуть корректируя эту жизнь. Вот только героя придется взять со стороны.